taisp.at.ua

БЛОК АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ "ЗАКЛЯТИЕ ОГНЕМ И МРАКОМ"

taisp — Wed, 28 Dec 2011 10:33:44 GMT

БЛОК АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

ЗАКЛЯТИЕ ОГНЕМ И МРАКОМ

     О, весна без конца и без краю-

     Без конца и без краю мечта!

     Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

     И приветствую звоном щита!

     Принимаю тебя, неудача,

     И удача, тебе мои привет!

     В заколдованной области плача,

     В тайне смеха - позорного нет!

     Принимаю бессонные споры,

     Утро а завесах темных окна,

     Чтоб мои воспаленные взоры

     Раздражала, пьянила весна!

     Принимаю пустынные веси!

     И колодцы земных городов!

     Осветленный простор поднебесий

     И томления рабьих трудов!

     И встречаю тебя у порога -

     С буйным ветром в змеиных кудрях,

     С неразгаданным именем бога

     На холодных и сжатых губах...

     Перед этой враждующей встречей

     Никогда я не брошу щита...

     Никогда не откроешь ты плечи...

     Но над нами - хмельная мечта!

     И смотрю, и вражду измеряю,

     Ненавидя, кляня и любя:

     За мученья, за гибель - я знаю

     Всё равно: принимаю тебя!

     24 октября 1907

Генрих Белль "Путник, придешь когда в Спа..."

taisp — Wed, 28 Dec 2011 10:31:20 GMT

Генрих Белль

Путник, придешь когда в Спа...

   Машина  остановилась,  но  мотор  еще  несколько  минут  урчал;  где-то распахнулись ворота. Сквозь разбитое окошечко в машину проник  свет,  и  я увидел, что лампочка в потолке тоже разбита вдребезги;  только  цоколь  ее торчал в патроне - несколько поблескивающих проволочек с остатками стекла.

Потом мотор затих, и на улице кто-то крикнул:

   - Мертвых сюда, есть тут у вас мертвецы?

   - Ч-черт! Вы что, уже не затемняетесь? - откликнулся водитель.

   - Какого дьявола затемняться, когда весь город горит,  точно  факел,  -

крикнул тот же голос. - Есть мертвецы, я спрашиваю?

   - Не знаю.

   - Мертвецов сюда, слышишь? Остальных наверх по лестнице, в  рисовальный

зал, понял?

   - Да, да.

   Но я еще не был мертвецом, я принадлежал к остальным, и меня понесли  в

рисовальный зал, наверх по лестнице.  Сначала  несли  по  длинному,  слабо

освещенному коридору с зелеными, выкрашенными масляной краской  стенами  и

гнутыми, наглухо вделанными  в  них  старомодными  черными  вешалками;  на

дверях белели маленькие эмалевые таблички: "VIa" и "VIb"; между дверями, в

черной раме, мягко поблескивая под стеклом и глядя вдаль,  висела  "Медея"

Фейербаха. Потом пошли двери с табличками "Va" и  "Vb",  а  между  ними  -

снимок  со  скульптуры  "Мальчик,  вытаскивающий  занозу",   превосходная,

отсвечивающая красным фотография в коричневой раме.

   Вот и колонна перед выходом на  лестничную  площадку,  за  ней  чудесно

выполненный макет - длинный и узкий, подлинно античный фриз  Парфенона  из

желтоватого гипса - и все остальное, давно привычное: вооруженный до зубов

греческий воин, воинственный и страшный, похожий на взъерошенного  петуха.

В  самой  лестничной  клетке,  на  стене,  выкрашенной  в   желтый   цвет,

красовались все - от великого курфюрста до Гитлера...

   А на маленькой узкой площадке, где  мне  в  течение  нескольких  секунд

удалось лежать  прямо  на  моих  носилках,  висел  необыкновенно  большой,

необыкновенно яркий портрет старого Фридриха - в небесно-голубом  мундире,

с сияющими глазами и большой блестящей золотой звездой на груди.

   И снова я лежал  скатившись  на  сторону,  и  теперь  меня  несли  мимо

породистых арийских физиономий: нордического капитана с орлиным  взором  и

глупым  ртом,  уроженки  Западного  Мозеля,  пожалуй  чересчур   худой   и

костлявой, остзейского зубоскала с носом  луковицей,  длинным  профилем  и

выступающим кадыком киношного  горца;  а  потом  добрались  еще  до  одной

площадки, и опять в течение нескольких  секунд  я  лежал  прямо  на  своих

носилках, и еще до того, как  санитары  начали  подниматься  на  следующий

этаж, я успел его увидеть - украшенный каменным лавровым  венком  памятник

воину с большим позолоченным Железным крестом наверху.

   Все это быстро мелькало одно  за  другим:  я  не  тяжелый,  а  санитары

торопились. Конечно, все могло мне только почудиться; у меня сильный жар и

решительно  все  болит:  голова,  ноги,  руки,  а  сердце  колотится   как

сумасшедшее - что только не привидится в таком жару.

   Но после породистых физиономий промелькнуло и все  остальное:  все  три

бюста - Цезаря, Цицерона и Марка Аврелия,  рядышком,  изумительные  копии;

совсем желтые, античные и важные стояли они у стен; когда же  мы  свернули

за угол, я увидел и колонну Гермеса, а  в  самом  конце  коридора  -  этот

коридор был выкрашен в темно-розовый  цвет,  -  в  самом-самом  конце  над

входом в рисовальный зал висела большая маска Зевса; но до  нее  было  еще

далеко. Справа в окне алело зарево пожара, все небо  было  красное,  и  по

нему торжественно плыли плотные черные тучи дыма...

   И опять я невольно перевел взгляд налево и увидел над дверьми  таблички

"Xa" и "Xb", а  между  этими  коричневыми,  словно  пропахшими  затхлостью

дверьми виднелись в золотой раме усы и острый нос Ницше,  вторая  половина

портрета была заклеена бумажкой с надписью "Легкая хирургия"...

   Если сейчас будет... мелькнуло у меня в голове. Если сейчас будет... Но

вот и она, я вижу ее: картина, изображающая африканскую  колонию  Германии

Того, - пестрая и большая, плоская, как  старинная  гравюра,  великолепная

олеография. На переднем плане, перед колониальными домиками, перед неграми

и немецким солдатом, неизвестно для чего торчащим тут со своей  винтовкой,

- на самом-самом переднем плане желтела большая, в  натуральную  величину,

связка бананов; слева гроздь, справа гроздь, и на  одном  банане  в  самой

середине этой правой  грозди  что-то  нацарапано,  я  это  видел;  я  сам,

кажется, и нацарапал...

   Но вот рывком открылась дверь в рисовальный зал, и я проплыл под маской

Зевса и закрыл глаза. Я ничего не хотел больше видеть. В зале пахло йодом,

испражнениями, марлей и табаком и было шумно. Носилки поставили на пол,  и

я сказал санитарам:

   - Суньте мне сигарету в рот. В верхнем левом кармане.

   Я почувствовал, как  чужие  руки  пошарили  у  меня  в  кармане,  потом

чиркнула  спичка,  и  во  рту  у  меня  оказалась  зажженная  сигарета.  Я

затянулся.

   - Спасибо, - сказал я.

   Все это, думал я, еще ничего не доказывает. В  конце  концов,  в  любой

гимназии есть рисовальный зал, есть коридоры с зелеными и желтыми стенами,

в которых торчат гнутые старомодные вешалки для платья;  в  конце  концов,

это еще не доказательство, что я нахожусь в своей школе, если между  "IVa"

и "IVb" висит "Медея", а между  "Xa"  и  "Xb"  -  усы  Ницше.  Несомненно,

существуют правила, где сказано, что  именно  там  они  и  должны  висеть.

Правила  внутреннего  распорядка  для  классических  гимназий  в  Пруссии:

"Медея" - между "IVa" и "IVb", там же "Мальчик, вытаскивающий  занозу",  в

следующем коридоре - Цезарь, Марк Аврелий и Цицерон, а  Ницше  на  верхнем

этаже,  где  уже  изучают  философию.  Фриз  Парфенона   и   универсальная

олеография - Того. "Мальчик, вытаскивающий, занозу"  и  фриз  Парфенона  -

это, в конце  концов,  не  более  чем  добрый  старый  школьный  реквизит,

переходящий из поколения в поколение, и наверняка я не единственный,  кому

взбрело в голову написать на банане  "Да  здравствует  Того!".  И  выходки

школьников, в конце концов, всегда одни и те  же.  А  кроме  того,  вполне

возможно, что от сильного жара у меня начался бред.

   Боли я теперь не чувствовал. В машине я еще  очень  страдал;  когда  ее

швыряло на мелких  выбоинах,  я  каждый  раз  начинал  кричать.  Уж  лучше

глубокие воронки: машина поднимается и опускается, как корабль на  волнах.

Теперь, видно, подействовал укол; где-то в темноте  мне  всадили  шприц  в

руку, и я почувствовал, как игла проткнула кожу и ноге стало горячо...

   Да это просто невозможно, думал я, машина  наверняка  не  прошла  такое

большое расстояние - почти тридцать километров. А кроме того, ты ничего не

испытываешь, ничто в душе не подсказывает тебе, что ты в  своей  школе,  в

той самой школе, которую покинул всего три месяца назад. Восемь лет  -  не

пустяк, неужели после восьми лет ты все это узнаешь только глазами?

   Я закрыл глаза и  опять  увидел  все  как  в  фильме:  нижний  коридор,

выкрашенный зеленой краской, лестничная клетка с желтыми стенами, памятник

воину, площадка, следующий  этаж:  Цезарь,  Марк  Аврелий...  Гермес,  усы

Ницше, Того, маска Зевса...

   Я выплюнул сигарету и закричал; когда кричишь, становится  легче,  надо

только кричать погромче; кричать - это так хорошо, я кричал как полоумный.

Кто-то надо мной наклонился, но я не открывал глаз, я  почувствовал  чужое

дыхание, теплое, противно пахнущее смесью лука и табака, и услышал  голос,

который спокойно спросил:

   - Чего ты кричишь?

   - Пить, - сказал я. - И еще сигарету. В верхнем кармане.

   Опять чужая рука шарила в моем кармане, опять чиркнула спичка и  кто-то

сунул мне в рот зажженную сигарету.

   - Где мы? - спросил я.

   - В Бендорфе.

   - Спасибо, - сказал я и затянулся.

   Все-таки я, видимо, действительно в Бендорфе, а значит, дома,  и,  если

бы не такой сильный жар,  я  мог  бы  с  уверенностью  сказать,  что  я  в

классической гимназии; что это школа, во всяком случае,  бесспорно.  Разве

не крикнул внизу чей-то голос: "Остальных в рисовальный зал!"? Я был одним

из остальных, я жил, остальные и были, очевидно, живыми. Это - рисовальный

зал, и если слух меня не обманул,  то  почему  бы  глазам  меня  подвести?

Значит, нет сомнения в том, что я узнал Цезаря, Цицерона и Марка  Аврелия,

а они могли быть только в классической гимназии; не думаю, чтобы в  других

школах стены коридоров украшали скульптурами этих молодцов.

   Наконец-то он принес воду; опять меня обдало смешанным запахом  лука  и

табака, и я поневоле открыл глаза, надо мной склонилось усталое,  дряблое,

небритое лицо человека в форме пожарника, и старческий голос тихо сказал:

   - Выпей, дружок.

   Я начал пить; вода, вода - какое наслаждение;  я  чувствовал  на  губах

металлический привкус котелка, я ощущал упругую полноводность  глотка,  но

пожарник отнял котелок от  моих  губ  и  ушел;  я  закричал,  он  даже  не

обернулся, только устало передернул плечами и пошел  дальше,  а  тот,  кто

лежал рядом со мной, спокойно сказал:

   - Зря орешь, у них нет воды; весь город в огне, сам видишь.

   Я это видел, несмотря на затемнение, - за черными  шторами  полыхала  и

бушевала огненная стихия, черно-красная,  как  в  печи,  куда  только  что

засыпали уголь. Да, я видел: город горел.

   - Какой это город? - спросил я у раненого, лежавшего рядом.

   - Бендорф, - сказал он.

   - Спасибо.

   Я смотрел прямо перед собой на ряды окон, а иногда на потолок.  Он  был

еще безупречно белый и гладкий, с узким классическим лепным  карнизом;  но

такие потолки с классическими лепными карнизами есть во  всех  рисовальных

залах всех школ, по крайней мере всех добрых старых классических гимназий.

Это ведь бесспорно.

   Я не мог более сомневаться: я в рисовальном зале одной из  классических

гимназий в Бендорфе. В Бендорфе всего три классические гимназии:  гимназия

Фридриха Великого, гимназия Альберта  и...  может  быть,  лучше  вовсе  не

упоминать о ней... гимназия имени Адольфа  Гитлера.  Разве  на  лестничной

площадке в гимназии Фридриха Великого  не  висел  портрет  Старого  Фрица,

необыкновенно яркий,  необыкновенно  красивый,  необыкновенно  большой?  Я

учился в этой школе восемь лет подряд, но разве точно такой же портрет  не

мог висеть в другой школе, на том же самом месте, и  настолько  же  яркий,

настолько же бросающийся в глаза, что взгляд каждого,  кто  поднимался  на

второй этаж, невольно на нем останавливался?

   Вдали постреливала тяжелая артиллерия. А вообще  было  почти  спокойно,

лишь время от времени прожорливое пламя вырывалось на  волю  и  где-то  во

тьме  рушилась  крыша.  Артиллерийские  орудия  стреляли   равномерно,   с

одинаковыми промежутками, и я  думал:  славная  артиллерия.  Я  знаю,  это

подло, но я так думал. О боже, как она успокаивала, эта артиллерия,  каким

родным был ее густой и низкий рокот, мягкий, нежный, как рокот  органа,  в

нем есть даже что-то  благородное;  по-моему,  в  артиллерии  есть  что-то

благородное, даже когда она стреляет. Все это так солидно,  совсем  как  в

той войне, про которую мы читали в книжках с картинками... Потом я подумал

о том, сколько имен будет высечено на новом памятнике  воину,  если  новый

памятник поставят, и о том, что на него  водрузят  еще  более  грандиозный

позолоченный Железный крест и  еще  более  грандиозный  каменный  лавровый

венок; и вдруг меня пронзила мысль: если я в самом деле нахожусь  в  своей

старой школе, то мое имя тоже будет красоваться на  памятнике,  высеченное

на цоколе, а в школьном календаре против моей фамилии будет сказано: "Ушел

на фронт из школы и пал за..."

   Но я еще не знал, за что... И я еще не был  уверен,  нахожусь  ли  я  в

своей старой школе. Теперь я непременно хотел это установить. В  памятнике

воину тоже нет ничего особенного, ничего исключительного,  он  такой,  как

всюду, стандартный памятник массового изготовления, все  памятники  такого

образца поставляются каким-то одним управлением...

   Я оглядывал рисовальный зал, но картины  были  сняты,  а  о  чем  можно

судить по нескольким партам, сваленным в  углу,  да  по  узким  и  высоким

окнам, частым-частым, как полагается в рисовальном зале, где  должно  быть

много света? Сердце мне ничего не подсказывало. Но разве оно  молчало  бы,

если б я оказался там, где восемь  лет,  из  года  в  год,  рисовал  вазы,

прелестные, стройные вазы, изумительные копии  с  римских  подлинников,  -

учитель рисования обычно ставил их перед классом на подставку; там, где  я

выводил шрифты - рондо, латинский прямой, римский,  итальянский?  Ничто  я

так не ненавидел в школе, как эти уроки, часами глотал я скуку  и  никогда

не мог нарисовать вазу или воспроизвести какой-нибудь шрифт. Но где же мои

проклятия, где моя ненависть к этим тоскливым тусклым стенам? Ничто во мне

не заговорило, и я молча покачал головой.

   Снова и снова я рисовал, стирал нарисованное, оттачивал  карандаш...  и

ничего, ничего...

   Я не помнил, как меня ранило, чувствовал лишь, что не  могу  пошевелить

руками и правой ногой, только левой, и то еле-еле; это  оттого,  думал  я,

что всего меня очень туго спеленали.

   Я выплюнул сигарету в пространство между  набитыми  соломой  мешками  и

попытался шевельнуть рукой, но от страшной боли опять закричал;  я  кричал

не переставая, кричал  с  наслаждением;  помимо  боли,  меня  доводило  до

бешенства то, что я не могу пошевелить руками.

   Потом я увидел перед собой врача; он снял очки и, часто моргая, смотрел

на меня; он ничего не говорил; за ним стоял пожарник,  тот,  что  дал  мне

воды. Пожарник что-то шепнул врачу на  ухо,  и  врач  надел  очки,  за  их

толстыми  стеклами  я  отчетливо  увидел  большие  серые  глаза   с   чуть

подрагивающими зрачками. Врач долго смотрел на  меня,  так  долго,  что  я

невольно отвел глаза. Он сказал:

   - Одну минуту, ваша очередь сейчас подойдет...

   Затем они подняли того, кто лежал рядом со мной, и понесли за  классную

доску; я смотрел им вслед; доска была раздвинута и  поставлена  наискосок,

между нею и стенкой висела простыня, за простыней горел яркий свет...

   Ни звука не было слышно, пока простыню не откинули и не  вынесли  того,

кто лежал только что рядом со  мной;  санитары  с  усталыми,  безучастными

лицами тащили носилки к дверям.

   Я опять закрыл глаза и подумал: ты непременно должен узнать, что у тебя

за ранение и действительно ли ты находишься в своей старой школе.

   Все здесь казалось мне  таким  холодным  и  чужим,  как  если  бы  меня

пронесли  по  музею  мертвого  города;  этот  мирок  был  мне   совершенно

безразличен и далек, и хотя я его узнавал, но только глазами. А если  так,

то мог ли я поверить, что всего три месяца назад я  сидел  здесь,  рисовал

вазы и писал шрифты, на  переменах  сбегал  по  лестнице,  держа  в  руках

принесенные из дому бутерброды с повидлом, проходил мимо  Ницше,  Гермеса,

Того, Цезаря, Цицерона, Марка Аврелия, потом шел по нижнему коридору с его

"Медеей" и заходил к швейцару Биргелеру выпить  молока,  выпить  молока  в

этой полутемной каморке, где можно было рискнуть выкурить  сигарету,  хоть

это и строго воспрещалось? Наверняка они понесли того,  кто  лежал  раньше

рядом со мной, вниз, куда сносили мертвецов; быть может, мертвецов клали в

мглистую каморку, где  пахло  теплым  молоком,  пылью  и  дешевым  табаком

Биргелера...

   Наконец-то санитары вернулись в  зал,  и  теперь  они  подняли  меня  и

понесли за классную доску.  Я  опять  поплыл  мимо  дверей  и,  проплывая,

обнаружил еще одно совпадение: в те времена, когда  эта  школа  называлась

школой св.Фомы, над этой самой дверью висел крест, его потом сняли, но  на

стене так и осталось неисчезающее темно-желтое пятно -  отпечаток  креста,

четкий и ясный, более четкий,  пожалуй,  чем  сам  этот  ветхий,  хрупкий,

маленький крест, который сняли; ясный и красивый отпечаток  креста  так  и

остался на выцветшей стене. Тогда новые хозяева со злости перекрасили  всю

стену, но это не помогло, маляр не сумел найти правильного  колера,  крест

остался на своем месте, светло-коричневый и четкий на розовой  стене.  Они

злились, но тщетно, крест оставался, коричневый, четкий  на  розовом  фоне

стены, и думаю, что они исчерпали все свои ресурсы на краски,  но  сделать

ничего не смогли. Крест все еще был там, и если  присмотреться,  то  можно

разглядеть даже косой след на правой перекладине,  где  много  лет  подряд

висела самшитовая ветвь, которую швейцар Биргелер  прикреплял  туда  в  те

времена, когда еще разрешалось вешать в школах кресты...

   Все это промелькнуло в голове в ту короткую секунду, когда  меня  несли

мимо двери за классную доску, где горел яркий свет.

   Я лежал на операционном столе и в блестящем стекле электрической  лампы

видел  себя  самого,  свое   собственное   отражение,   очень   маленькое,

укороченное - совсем крохотный, белый, узенький марлевый  сверток,  словно

куколка в коконе; это и был я.

   Врач повернулся ко мне спиной; он стоял у стола и рылся в инструментах;

старик пожарник, широкий в плечах,  загораживал  собой  классную  доску  и

улыбался мне; он улыбался устало и печально, и его бородатое лицо казалось

лицом спящего; взглянув поверх его плеча, я увидел на  исписанной  стороне

доски нечто, заставившее встрепенуться мое сердце впервые  за  все  время,

что я находился в этом мертвом доме. Где-то в тайниках  души  я  отчаянно,

страшно испугался, сердце учащенно забилось: на доске я увидел свой почерк

- вверху, на самом верху. Узнать свой почерк - это хуже, чем увидеть  себя

в зеркале, это куда более неопровержимо, и  у  меня  не  осталось  никакой

возможности усомниться в подлинности  моей  руки.  Все  остальное  еще  не

служило доказательством - ни  "Медея",  ни  Ницше,  ни  профиль  киношного

горца, ни банан из Того, ни даже сохранившийся над дверью след  креста,  -

все это существовало во всех школах, но я не думаю, чтобы в других  школах

кто-нибудь писал на доске моим почерком. Она еще  красовалась  здесь,  эта

строка, которую всего три месяца назад, в  той  проклятой  жизни,  учитель

задал нам каллиграфически написать на  доске:  "Путник,  придешь  когда  в

Спа..."

   О, я помню, доска оказалась для меня короткой, и учитель сердился,  что

я плохо рассчитал, выбрал  чрезмерно  крупный  шрифт,  а  сам  он  тем  же

шрифтом, покачивая головой, вывел ниже: "Путник, придешь когда в Спа..."

   Семь раз была повторена эта строка - моим почерком,  латинским  прямым,

готическим шрифтом, курсивом, римским, староитальянским и рондо; семь раз,

четко и беспощадно: "Путник, придешь когда в Спа..."

   Врач тихо окликнул пожарника, и он отошел в сторону, теперь я видел все

строчки, не очень красиво написанные, потому что я выбрал слишком  крупный

шрифт, вывел слишком большие буквы.

   Я подскочил, почувствовав укол в левое бедро, хотел опереться на  руки,

но не смог; я оглядел себя сверху донизу - и все увидел.  Они  распеленали

меня, и у меня не было больше рук, не было правой ноги, и я внезапно  упал

навзничь: мне нечем было держаться; я закричал; пожарник и врач  с  ужасом

смотрели на меня; передернув плечами, врач все нажимал на поршень  шприца,

медленно и ровно погружавшегося все глубже; я  хотел  опять  взглянуть  на

доску, но пожарник загораживал ее; он крепко держал меня  за  плечи,  и  я

чувствовал запах гари, грязный запах  его  перепачканного  мундира,  видел

усталое, печальное лицо - и вдруг узнал его: это был Биргелер.

   - Молока, - сказал я тихо...

А. Ахматова "Песня последней встречи"

taisp — Wed, 28 Dec 2011 10:30:02 GMT

А. Ахматова

Песня последней встречи

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,

А я знала - их только три!

Между кленов шепот осенний

Попросил: "Со мною умри!

Я обманут моей унылой,

Переменчивой, злой судьбой".

Я ответила: "Милый, милый!

И я тоже. Умру с тобой…"

Это песня последней встречи.

Я взглянула на темный дом.

Только в спальне горели свечи

Равнодушно-желтым огнем.

Гийом Аполлинер – «Мост Мирабо».

taisp — Wed, 28 Dec 2011 10:28:44 GMT

Гийом Аполлинер – «Мост Мирабо».

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо тихо Сена течет

И уносит нашу любовь...

Я должен помнить: печаль пройдет

И снова радость придет.

Ночь приближается, пробил час,

Я остался, а день угас.

Будем стоять здесь рука в руке,

И под мостом наших рук

Утомленной от вечных взглядов реке

Плыть и мерцать вдалеке.

Ночь приближается, пробил час,

Я остался, а день угас.

Любовь, как река, плывет и плывет,

Уходит от нас любовь.

О, как медлительно жизнь идет,

Неистов Надежды взлет!

Ночь приближается, пробил час,

Я остался, а день угас.

Проходят сутки, недели, года...

Они не вернутся назад.

И любовь не вернется... Течет вода

Под мостом Мирабо всегда.

Ночь приближается, пробил час,

Я остался, а день угас.

Перевод Михаила Кудинова

(В кн.: Г. Аполлинер. Стихи. Серия "Литературные памятники”. М., 1967)

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо вечно новая Сена.

Это наша любовь

Для меня навсегда неизменна,

Это горе сменяется счастьем мгновенно.

Снова пробило время ночное.

Мое прошлое снова со мною.

И глазами в глаза, и сплетаются руки,

А внизу под мостом —

Волны рук, обреченные муке,

И глаза, обреченные долгой разлуке.

Снова пробило время ночное.

Мое прошлое снова со мною.

А любовь — это волны, бегущие мимо.

Так проходит она.

Словно жизнь, ненадежно хранима,

Иль Надежда, скользящая необгонимо.

Снова пробило время ночное.

Мое прошлое снова со мною.

Дни безумно мгновенны, недели мгновенны.

Да и прошлого нет.

Все любви невозвратно забвенны...

Под мостом круговерть убегающей Сены.

Снова пробило время ночное.

Мое прошлое снова со мною.

Перевод Павла Антокольского

(В кн.: П. Антокольский. Медная лира. М., 1970)

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо исчезает Сена

А с нею любовь

Что же грусть неизменна

Уступавшая радостям так смиренно

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

Словно мост мы сомкнули руки с тобою

Покуда волна

За волной чередою

Взгляд за взглядом влечет под него с тоскою

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

Вот и наша любовь подобна стремнине

И медлят года

Как река на равнине

Но надежда неистова и поныне

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

Дни уходят недели тают как пена

И словно любовь

И как жизнь постепенно

Под мостом Мирабо исчезает Сена

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет Перевод Михаила Яснова (1974)

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо тихо катится Сена

И уносит любовь

Лишь одно неизменно

Вслед за горем веселье идет непременно.

Пробил час наступает ночь

Я стою дни уходят прочь

И в ладони ладонь мы замрем над волнами

И под мост наших рук

Будут плыть перед нами

Равнодушные волны мерцая огнями

Пробил час наступает ночь

Я стою дни уходят прочь

Уплывает любовь как текучие воды

Уплывает любовь

Как медлительны годы

Как пылает надежда в минуту невзгоды

Пробил час наступает ночь

Я стою дни уходят прочь

Вновь часов и недель повторяется смена

Не вернется любовь

Лишь одно неизменно

Под мостом Мирабо тихо катится Сена

Пробил час наступает ночь

Я стою дни уходят прочь Перевод Натальи Стрижевской

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо Сена медленно льется,

Так уходит любовь.

Только память со мной остается:

И отрада, и грусть — все навеки дается.

Бьют часы — ведут темноту.

Дни бегут — я здесь, на мосту.

Слиты руки, и все еще сближены лица,

И под хрупким мостом

Двух ладоней — река будет литься,

Бег усталой воды — нескончаемо длиться.

Бьют часы — ведут темноту.

Дни бегут — я здесь, на мосту.

И уходит любовь — как волна, невозвратна,

И уходит любовь,

Словно целая жизнь, необъятна,

Как надежда последняя, невероятна.

Бьют часы — ведут темноту.

Дни бегут — я здесь, на мосту.

День за днем, за неделей неделя несется,

Ибо время не ждет,

И любовь никогда не вернется...

Под мостом Мирабо Сена медленно льется.

Бьют часы — ведут темноту.

Дни бегут — я здесь, на мосту.

Перевод Владимира Портнова

Мост Мирабо

И наша любовь словно в Сене вода

Под мостом Мирабо

Все течет в никуда

Страсть за грустью волной набегает всегда

Дни плывут наяву

Минет ночь я живу

Друг на друга глядим держим руку в руке

И на нас как на мост

Словно в тихой тоске

Вечно смотрит волна пробегая в реке

Дни плывут наяву

Минет ночь я живу

Утекает любовь как вода как река

Утекает любовь

Ах как жизнь коротка

Как желанием властным надежда крепка

Дни плывут наяву

Минет ночь я живу

Дни текут бьют часы слышен времени ход

И недели и год

Кто любовь мне вернет

Под мостом Мирабо только Сена течет

Дни плывут наяву

Минет ночь я живу Перевод Юрия Кожевникова

Мост Мирабо

Сена течет под мостом Мирабо мимоходом

Наша любовь течет

Надо ль мириться с печальным исходом

Помнить что радость приходит на смену невзгодам

Ночь приходи здесь тебя ждут

Дни уходят а я все тут

Руки сомкнем прояснятся усталые лица

И над рекой возведем

Мост наших рук Под него устремится

Взглядов немеркнувших медленных волн вереница

Ночь приходи здесь тебя ждут

Дни уходят а я все тут

Прочь устремится любовь за водою текучей

Прочь устремится любовь

Вяло течение жизни тягучей

Яростны в сердце удары надежды живучей

Ночь приходи здесь тебя ждут

Дни уходят а я все тут

Дни проплывают и год проплывает за годом

Канувшим дням и любви

Вспять не вернуться как льющимся водам

Сена течет под мостом Мирабо мимоходом

Ночь приходи здесь тебя ждут

Дни уходят а я все тут Перевод Алексея Парина

(В кн.: Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XIV—ХХ вв. М., 1989)

Мост Мирабо

Мост Мирабо в пути минует Сена

И с ней любовь

Но в жизни непременно

Приходит радость горестям на смену

Бьет час и ночь грядет незримо

Я остаюсь дни мчатся мимо

Лицом к лицу постой еще со мною

Мост наших рук

Простерся над рекою

От глаз людских не знающей покою

Бьет час и ночь грядет незримо

Я остаюсь дни мчатся мимо

Любовь уходит как вода разлива

Любовь уходит

Жизнь течет лениво

О как Надежда вдруг нетерпелива

Бьет час и ночь грядет незримо

Я остаюсь дни мчатся мимо

Так день за днем идут без перемены

Их не вернуть

Любовь и счастье тленны

Мост Мирабо минуют волны Сены

Бьет час и ночь грядет незримо

Я остаюсь дни мчатся мимо Перевод Ирины Кузнецовой (1974) ИЛ, 1998 N4